* * *

Без выходных, в три смены, конец квартала, своя гордыня.

Гвалт за окном и грохот, сдают объект, строители страх проворны.

С десяток зим тому здесь была пустыня.

А нынче улица Красных Зорь: этажи, балконы, антенны, средние волны.

Диктор сулит концерт по заявкам чьим-то в двенадцать с чем-то.

Я не писал заявок, но слушать стану, жуя сухомятный полдник.

Искал разбавить, шарил в шкафах, но тщетно.

Остался лишь полусладкий вздор от гостей вчера или ране - кто их помнит.

Кто их поймёт внезапных: зачем возникли, чего хотели?

Тратились, рылись в адресном, только бы снять ленивца с кушетки шаткой.

Дорогой мёрзли, вязли в снегу, холодели.

На предпоследний пешком ползли, отключён подъём, что-то там не в порядке с шахтой.

Вздор по чужим заявкам, а щёлкнуть жаль, уж одно к другому.

Не повезло с напитком, так пусть певицу зовут Изабеллой тоже.

Не всё чинить допросы себе дорогому,

не век терзаться, зачем вчера, а равно и ране жил, мол, как жить негоже. 

Да, мельтешил, слонялся, ломал хлеб-соль, не растя колосьев.

Незачем было жить, низачем и не жил. Имел, что лежало плохо.

Чужую воду брал из чужих колодцев.

И то не так чтобы очень брал, сторонясь размаха, успеха, переполоха.

Эх, бирюзовые, золоты колечики, где вы, чьи вы?

В адресном не узнаешь, не намекнут вино и певица, тёзки.

Погасли зря среди лебеды и крапивы

приметно памятные когда-то цветные девичьи-птичьи глазки и слёзки.

Завтра, вчера, всегда отключён комфорт, высоки ступени.

Выйдешь по что-нибудь, а наверх ползи потом без подъёмной клети.

Само собой грехи, так ещё колени,

то те, то эти грозят сумой при оплате в должной валюте, не те, так эти.

2007

* * *

На тринадцатый день календарь стушевался, и время повисло отвесно.

Жили в нём и не ведали мы ни о том, сколько нам до отъезда,

ни о том, доживём ли.

А когда от неведенья мне и тебе

почему-либо делалось не по себе,

до заката пустую покинув гостиницу, шли мы в деревню.

Словно снеди и вправду хотели простой,

что осталась ещё от недели Страстной,

то есть местной еды, впрочем, столь же безрадостной, сколь и густой.

А природа цвела, и на пасеке ульи гудели, как струны в рояле.

А в воде, вдоль которой мы шли, неподвижные рыбы стояли,

шевеля только ртами. 

Но иною казалась еда, чем ждалась,

и над заводью заросль кололась и жглась.

И не пресной от берега веяло мелью, но далью и солью.

Намечалось начало всего, что затем,

и душа совпадала с немыслимо чем,

и мерещилось ей, будто небо рыдало над этим над всем.

Ничего-то оно не рыдало, скорей хохотало оно и глумилось.

Да не вслух, не для нас - высоко, а неведенье сладко дымилось,

как река, то есть рядом. 

И случись нам скатиться в неведенье то,

чтобы там воплотиться немыслимо в что,

ничего-то с собою не взяли мы, кроме бы этих каникул,

чей напев был неладен и голос хоть брось,

где не всё то цвело, что кололось и жглось,

где ничто не умело как следует сбыться, и вот не сбылось.

Где и выжили мы бы едва ли, но где

неподвижные рыбы стояли в воде,

как во сне, обнимающем вечность, но длящемся меньше секунды,

где душа лишь себя не боялась одной

и надменное небо смеялось над мной,

но грозой не лилось и глазам не являлось, плыло стороной.

Плыло стороной.

2007