III

Песни, вошедшие в циклы «Once» и «Если», отдалены друг от друга едва ли не десятилетием. Первый из циклов представляет собою лирическое продолжение очень давнего альбома «Я памятник себе» и включает в себя довольно произвольное собрание разных по стилю пьес.

Тут — мрачная и сильная своей парадоксальной прямотой «Инструкция», звучащая как антитеза «Назиданию» Бродского.

…Не говори, что изгнанник,

еще беды наживешь.

Скажи, что ты мой племянник,

хоть это наглая ложь.

Тебя полюбят до гроба,

усыновят, приютят.

И ты не жмись там особо.

Третируй всех как котят.

Вовсю топчи этикеты,

груби, бесчинствуй, вреди.

Коль скоро там нет вендетты,

ты там ее учреди.

Как царь морской за трезубец,

берись чуть что за ружье.

А что я с детства безумец —

так это дело мое.

И фанатичный «Марш кротов» — карнавально-сказочное развитие темы безумия.

В нас, кротах, силен коренной рефлекс:

велят умереть — умри, родиться — родись.

Плюс мы спешим, мы шествуем далеко, на Северный Полюс,

чтоб на нем, присвоив его себе, создать парадиз.

И «Подросток», который «спит и грезит — не о погромах ли? Ну да, они мерещатся ему», — сенситивное воплощение мира не выросших взрослых людей средствами музыкально-поэтической речи.

Да что он сможет, слабонервный?

По физкультуре не отличник.

Первый хищник его раздавит, не жуя.

Еще вдобавок и заика,

и близорук, и раб желудка...

Дико! жутко! — однако это тоже я.

О Боже, Боже, как же трудно мне со мною.

Нет-нет, и взвою, взвою.

И лучшее, пожалуй, из написанного Щербаковым в середине девяностых — своей поэтикой восходящий к лирике Серебряного века «Chinatown».

…Нет начала, есть огонь шандала,

есть чужак, утративший прозванье,

в сумерках китайского квартала,

в лавке небылиц, в одно касанье,

с мелкой буквы, со строки не красной,

длящий не свое повествованье.

А тебе кто не велит, несчастный?

Цикл «Если» достаточно целен, однако, перенасыщенный романтическими аллюзиями, в основном из старой европейской поэтической школы, не совсем удачен. Очень трогательный лирический фрагмент «Сверчки-кузнечики» и великий трагедийный монолог «Nemo», написанный с учетом опыта поэмы как философское завершение темы «чужака, утратившего прозванье» — самое серьезное из всего, что там есть. А реалистическая по языку пьеса «Москва—Сухуми» как-то не вписывается в общий замысел. Она нашла бы себе место в позднейшем цикле «Райцентр», среди замечательных «Фридрих идет», «До поезда», «Кино—метро», «У дороги чибис».

О «Райцентре» хочется говорить как о заземленной вариации поэмы «Deja», только гораздо более свободной по композиции и не столь трагичной по элоквенции. Мрачной иронии, то есть «фирменной» интонации Щербакова, в цикле не занимать. То ли вопрос, то ли утверждение «А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть? Какое небо допросить? С каким чревовещателем мне подписать контракт?», звучавший раньше, никуда не исчез. И биография героя — «Что взять с запасного! Какой с него спрос? Как мог — так и прожил. А много ль он мог?» — не стала внятней. Только теперь у него есть вполне конкретная «корочка», пусть украденная — «А в ней негромко значилось: диспетчер (нормировщик). И радуг не сияло никаких» — и прописка.

Дали квартиру в центре района, с библиотекой рядом.

В двух остановках от стадиона, ровно напротив клуба.

Из дому выйдешь — сразу культура, передом, а не задом.

Слева скульптура, справа скульптура, посередине — клумба.

В этом замкнутом на себя мире главная певчая птица не соловей, а чибис. Да и то — не осознающий ни себя, ни своего времени.

Чибис, беги! Как некогда соловей, певец и ныне милый.

Беги теперь, не то гляди, останешься насовсем

в голой степи, где вправе лишь суховей да тамариск унылый

гадать о том, что было до них, что с ними и что затем.

Потому-то и завершается «Райцентр» попыткой к бегству на мотоцикле, на фургоне «о трех осях».

Готов к полету фургон-фуршет, но постовым не видать улова.

Не потому что зеленый свет, а потому, что нет никакого.

И рейс как будто не грузовой, кому — ухабы, кому — услады,

и до конечной от узловой — как до Московии от Эллады...

Во славу кубка и мундштука — отрава пьется, дымится зелье.

Не потому что без них тоска, а потому что от них веселье.

Пускай не раут, скорей дебош, ни протокола, ни фонограммы...

Но кавалеры изящны сплошь, и дамы тоже... мечта, не дамы!

Попытка к бегству обернулась провалом — ну так что ж? Зато она была исполнена виртуозно. Мы же, свидетели ее и слушатели, должны быть благодарны урокам, из этого извлеченным, — как и эпическим урокам Михаила Щербакова, поздние альбомы которого, собранные воедино, есть непрерывный творческий акт.

Харьков—Эрфурт

Июль 2007 г.